A Window into Russia

LAST SEMESTER we started a pen pal communication with students in Saransk, Russia. If you are studying a foreign language, what can be better than communicating to native speakers? All students in my classes had a chance to do it, and most benefited from it.

Douglas Crowder, who took Russian 102, wrote this about his experience, which speaks for itself:

The Russian 102 Evening Class (plus Olivia)

Очень хороший опыт (A Very Good Experience)

The pen pal program was a bit intimidating at first, especially considering that I am only in my second semester of Russian. But after I received my first email from my pen-pal, Anya, my worries were put to rest. She was very nice and, more importantly, patient.

Anya constructively pointed out mistakes which I made in case declension and formality. I addressed her formally at first which she told me was not necessary as I was speaking to someone my own age. She also corrected me when I mixed up some gender-specific endings.

The pen pal experience certainly taught me some lessons that I might otherwise have missed out on, but more importantly it served as a conduit through which I could extend my newly developing language into the real world. Realizing that what you are learning has value and purpose outside of the classroom is priceless. It is nice to score well on tests or quizzes, but that doesn’t seem to carry nearly the weight of recognizing that all of a sudden you can communicate with a native speaker who is not your teacher (no offense to Professor Ingle). It is an excellent way for us students to track our progress with the Russian language in the real world.

The pen pal experience also reminded me why I signed up for Russian in the first place. I took on the Russian language with the hope of one day opening a line of communication with a people I would otherwise not be able to connect with. That hope is now reality.

And I have a couple of suggestions for ways to improve the correspondence:

I know it may be difficult, due to the required participation on the other end, but I would suggest making the correspondences a weekly or biweekly assignment. If more responses were required, I feel they would prove even more fruitful and that typing on a Russian keyboard would eventually become second nature.

I would also suggest conducting a video correspondence, maybe twice a semester in the computer lab. If it were done at the beginning of the semester it would allow students (in both places) to put faces to names and make for an even more personal correspondence.

До свидания (see you soon),

~ Douglas Crowder

(an article from my Russian colleague, Elena Sharonova, Professor of Russian Literature at Mordovian University, Saransk)

Шаронова Елена Александровна (Саранск)
СМЫСЛОВЫЕ КОДЫ ПОНЯТИЯ «ДОМ»
В КНИГЕ СТИХОТВОРЕНИЙ «НА ЗЕМЛЕ ИНЕШКИПАЗА»
А.М.ШАРОНОВА

В 2006 году А.М.Шаронов, автор эрзяно-мокшанского эпоса «Масторава» [2], опубликовал книгу «На земле Инешкипаза». Инешкипаз – верховный бог народов Эрзя и Мокша, их покровитель и защитник, а земля Инешкипаза – это земля Эрзи и Мокши, Мордовия в историческом её понимании. Книга стихотворений и в формальном, и в содержательном отношении представляет собой интереснейшее явление. С точки зрения структурной организации ее можно определить как лирический цикл, подчиненный объединяющей идее, четко проводимой автором. Тексты намеренно связываются здесь не в хронологической последовательности, но образуют смысловое единство, цель которого, как мы можем предполагать, в постепенном явлении образа поэта. И читателю, действительно, открывается личность поэта-мыслителя, бесстрашного и талантливого, святого и грешного, владеющего научным знанием и фольклорными представлениями о сущем. Его интеллектуальное и духовное существование безгранично, что позволяет ему обращаться к Аполлону, Гомеру, Лённроту, Сократу, Никону, Аввакуму, Ленину, Пушкину; воссоздавать образы Христа, Вяйнямейнена, Тюштяна, Перуна, Пургаса, Ильи Муромца, Святогора; пространство «Дома» которого ограничивается лишь границами Вселенной, а понятие родной земли охватывает русский и финно-угорский миры. Каждое стихотворение А.М.Шаронова, с одной стороны, осмысливает пережитое, с другой – продолжает его жизнь, проявляет ее в себе. Свое бытие он не мыслит вне границ «Дома».
При всей видимой простоте толкования понятия «Дом», вмещающего в себя такие составляющие, как «родина», «родная земля», «родительский дом», в творчестве каждого поэта оно наполняется индивидуальным содержанием (в разные годы жизни зависящим от психологического состояния поэта, от перипетий его творческой и человеческой судьбы), что делает образ дома сложным, многомерным, часто противоречивым. Трансформацию образа дома мы наблюдаем в книге А.М.Шаронова «На земле Инешкипаза». В стихотворении «Издать Шарону эпос помоги…» образ дома, расширяясь вначале в пределах Руси, Эрзянии и финно-угорского мира вообще:
Блуждаю я по городам и весям.
В колдобинах и рытвинах мой путь.
Вчера был в Мере, а сегодня – в Веси,
А завтра забреду в Литву и Чудь.
И всюду Русь – страна моя родная.
И всюду Русь – в сто лиц и языков.
И всюду Русь – огромная, большая.
И всюду Русь – в одиннадцать веков.
Иду Ижорой, Саами и Коми,
Биармией, Карелой, Марий Эл,
Хунгарией, Эстляндией, Суоми,
Где старый Вяйнемейнен песни пел… [3, с. 5],
сужается затем до границ современной Мордовии в обращении поэта к нынешнему руководителю республики:
…И ты, друг мой, теньгушевец Меркушкин,
Издать Шарону эпос помоги.
Иначе Аполлон, Гомер и Пушкин
Тебе вовек не подадут руки. [3, с. 6]
Диалогичный характер, заведомо присущий этому стихотворению, поскольку оно адресовано и конкретному человеку, рождает ряд противостояний – вдохновленного поэтом безграничного русско-финского мира – миру «мордовскому», поэтического дара – казенному мышлению, бытийного – бытовому. Сам факт обращения поэта к представителю власти отражает популярную в русской литературе ситуацию конфликта между монархом и философом, мужественно исполняющим долг гражданина. Свой долг поэт видит в творении эпоса, благодаря которому его народ восстанет из небытия. Примечательно, что необходимость создания «Масторавы» поэту внушает Э. Лённрот, автор карело-финской «Калевалы»:
… «Из песен «Мастораву» сотвори,
Чтобы твоя Эрзяния родная
Могла на равных с миром говорить».
И я, как он, молясь Инешкипазу,
По городам и весям зашагал.
И двадцать лет, не сев на пень ни разу,
Народ мой в его песнях постигал.
И вот постиг. И создал «Мастораву»… [3, с. 5].
Мотив финно-угорско-русского дома развивается в стихотворении «Финно-угрия»:
О, Финно-угрия! Сто стран и сто имен:
Хунгария, Эстляндия, Суоми,
Мокшания, загадочная Коми
И Русь, где я «мордовцем» наречен…
Соцветье многоликое племен
От Балтии до берегов Аляски
Живет в пространствах, где гуляют сказки,
Перемешав течение времен… [3, с. 6].
Здесь разворачивается впечатляющая картина единства финно-угров, расположившихся на огромных географических пространствах, сохранивших в своей памяти мифы, предания, сказки, в которых запечатлена их древняя история, позволившая создать «Калевалу», «Калевипоэг», «Мастораву». Но величие прошлого сменятся в стихотворении уродством настоящего, образ поэтического богатыря-финно-угра – образом современного «мордвина», не помнящего своего родства, избывшего в своем сознании идеальные представления о минувшем:
…И в Муроме, и в Мере, и в Мещёре –
Они суть с Эрзею один язык –
Объяв тысячелетия, возник
Лик «Масторавы», древней Ине Моро .
Но глас ее не слушает мордва.
Со злобою в меня швыряет камни.
В крови, с подтеками и синяками,
Висит моя над бездной голова.
О, жалкий в самоедстве, мой народ!
Ты в господине и в рабе ничтожен.
Твой меч того безжалостно сечет,
В ком в честь твою Чам-Паса дар заложен… [3, с. 6].
Антитеза рождает ломаный образ дома, в котором закодирован так называемый «Антидом». Его функциональные границы во времени и в пространстве абсолютно совпадают с функциональными границами «Дома». Смысловая пара «Дом» – «Антидом» в данном случае не может быть поставлена в один ряд с категориями «свое» – «чужое», «хорошее» – «плохое», «белое» – «черное». Здесь мы, безусловно, имеем право говорить об амбивалентности образа, основанного на двойственности, противоречивости чувств, переживаемых поэтом. Народ, чей интеллект и физическая красота через столетия воплотились в стихотворце, земля, полная плодотворных сил, родившая множество талантов, зафиксированных ее генетической памятью и повлиявших на формирование ее генетического кода, в сознании поэта сталкиваются с происходящей сегодня деградацией былой этнической и нравственной их мощи.
В стихотворении «Откуда ты и кто ты, Русь моя?» образ «Дома»-«Антидома» наполняется новыми смыслами:
…Заблудшая, невинная, святая,
Беспутная и злая, как змея,
Россия старая и молодая
Разгадывает тайну бытия.
У ног ее бесстыдных и прекрасных
Валяется поверженный Перун,
Что был вчера еще средь солнц и лун
И трепетал в ее объятьях страстных.
Увы! Теперь ее пастух Христос,
Что ног ее и дланей не целует
И никогда не дарит красных роз,
Над ней, как над черницей, аллилует.
А у нее в крови гудит огонь.
А у нее в сосцах сок богатырский.
А у нее меж ног гарцует конь.
А у нее в душе разбой сибирский…
…Увы! Увы! Ни в чем ответа нет.
Но ты живешь, и я живу с тобою.
И тысяча твоих великих лет
Обвенчана со славой и любовью. [3, с. 7].
Посредством оксюморона, осмысливаемый конфликт «Дома» и «Антидома», раскрывающийся в водовороте разнообразных чувств, достигнув своей кульминации, разрешается вдруг для читателя пониманием того, что объединяющим их началом является любовь – любовь во что бы то ни стало. И поэт, подобно Богу, превращающему в благо зло, творимое Дьяволом, и таким образом спасающему созданный им Мир, настойчиво стремится изжить «дьявольщину» в своем «Доме». Этот мотив продолжает звучать и в других стихотворениях: «Канул век золотой…», «Бунт», «Завтра будет такая же синь…», «Зов предков», «Предчувствие Атиллы», «Холм».
Образ «Дома»–«Антидома», появившийся в творчестве А.М.Шаронова на рубеже XX – XXI веков, не затмевает, однако, традиционный образ родного дома, с которым связаны воспоминания о детстве, юности, родителях, деревне, которая, казалось, не имеет границ и равняется целой Вселенной. Мотив родного дома звучит в стихотворениях «На родине», «Ах, узнал я в себе невзначай…», «Возвращение», «О, я люблю Эрзянию мою…», «Теньгушетия», «Письмо, что крик кукушки одинокой…» и в др. Заметим, что понятие родного дома для поэта имеет абсолютно реальные конкретные черты и связано с селом Шокшей, в котором родился, с которым никогда не терял связи и которое неотступно владеет его мыслями и чувствами. Например:
Я не слышу на родине песен.
Но в душе пробужденной светло.
В ней поют все мои сорок весен.
Здравствуй, родина, Шокша-село!» («На родине») [3, с. 22];
…Каждый день в разлуке без пощады
Я свою Эрзянию жалел.
Пой же ты и салютуй! Я вижу
Вновь родимый край в пыли веков.
А по Шокше весть разносят – слышу:
«Шарон Сандра таго сы кудов…» [2, с. 23];
Ах, Теньгушетия моя, Теньгушетия!
Ах, милый край, родимые места!
Через все пространства и столетия
Дух мятежный мой летел сюда.
Отлетят печали в дали дальние,
Зацветут сады средь белых вьюг,
Потекут по Мокше воды талые,
Сядет журавлиный клин на луг,
Если я вернусь с тоской полночною,
Перестану жить с тобою врозь.
Ты, знать, мой Вастамбуль , что воочию
Мне увидеть в жизни привелось… («Теньгушетия») [3, с. 36 - 37].
Кажется парадоксальным тот факт, что родная деревня, вмещавшая в себя весь мир в сознании ребенка, представляется столь же огромной уже взрослому человеку, горожанину, состоявшемуся ученому, поэту, общественному деятелю. Шокша для него – источник вдохновения, место, где заживают «боевые» раны, где утверждается дух. В стихотворении «Зов предков» А.М.Шаронов пишет:
Я родился в эрзянской деревне,
Вырос я средь буртасских полей…[3, с. 10].
Здесь границы «Дома» максимально сужаются до конкретного места рождения поэта и сразу же расширяются до исторических пределов. «Эрзянская деревня» превращается в центр так называемой «Эрзянской цивилизации», сотворенной Инешкипазом , развитой Тюштяном , защищенной Пургасом и переданной ими в наследство «семилетнему иноку», «услышавшему в себе гул веков», поэтому оказавшемуся достойным отправиться на поиски «героев отважных», которые возродят былую славу эрзянской земли. Избранник возвращается в Шокшу ни с чем и с горечью обращается к духу предков:
…«Нету больше эрзян светлооких,
Масторава пропала», – сказал.
Подо мной содрогнулась земля,
Из могил древних вырвался голос:
«Зарастут вновь хлебами поля,
Если есть на них хоть один колос». [3, с. 10].
Образ родной деревни заключает в себе феномен родительского дома как постоянного физического пристанища человека и феномен духовного дома как хранилища его духовной целостности.
Понятие «Дом» у А.М.Шаронова кодирует в себе смыслы – «Дом», «Антидом», «Родной дом». Антиподом «Дома» может выступать не только «Антидом», но и «Бездомье». Однако о его явлении в поэзии А.М.Шаронова говорить нельзя, поскольку он «не бездомен». Здесь сталкиваются поэтический образ дома и культурологический. Последний толкуется через единство бытового и бытийного начал. Поэт признается, что обрел духовный «Дом», еще будучи ребенком, и начал его «обустраивать» посредством изучения истории народа, понимания мудрости, заложенной в его фольклоре, творения художественных произведений, в которых запечатлевал образ «Дома». Затем возникла потребность в создании «Дома»-семьи, «Дома»-очага, что исключает «Бездомье». Таким образом, тема «Дома» становится идейным фокусом поэзии А.М.Шаронова, вбирающим в себя мысли о культурной традиции, истории, гуманности и «самостояньи человека» [1, с. 21 - 22].

Литература

1. Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек. Текст. Семиосфера. История. Языки русской культуры. М., 1996.
2. Масторава /На основе эрзян. и мокшан. мифов, эпич. песен и сказаний написал А.М.Шаронов. Саранск, 2003.
3. Шаронов А.М. На земле Инешкипаза. Саранск, 2006.

Once you’ve seen the view of this city from the sea, you can’t forget it. It’s not just the morning air on deck chilling your face, or the salt water lapping against the hull. It’s the marsh grass bending in the waves. It’s the seagulls gliding and screeching, and the lone figure of a fisherman on shore. As you get closer, it’s the colorful buildings tucked next to each other with their classical columns and shining rooftops in a skyline dotted with churches.

It could even be Charleston, but this city is not by the warm waters of the Gulf Stream. It’s on the Gulf of Finland next to the Baltic Sea. It is St. Petersburg, Russia which, like Charleston a few decades ago, dressed itself up for a 300-year birthday that it celebrated with art, music, dance, and theater from May to June—the same time Spoleto occurs in Charleston. But the festivities go longer into the night in St. Petersburg because it is the beginning of “white nights” when the sun sets for only two hours a day and the city takes on a special glow.

St. Petersburg from the Neva River

Hundreds of thousands of tourists visit St. Petersburg each year but few of them, even those from Russia, know its rich history: a history veiled during the Soviet era and a history still being rediscovered since the Berlin Wall came down.

The city began with Peter the Great, who grew up detesting court life in Moscow before inheriting the throne in 1696 at age 24. Only one year later he journeyed to Europe as the first czar to leave Russia in 600 years. During an epic visit to Holland, Germany, and France, Czar Peter recruited architects, artisans, and craftsmen to return to Russia and help build a city that would rival those in the west. He was a persuasive presence: six-feet seven-inches tall, with coarse dark hair, severe eyes, a striding gait, and abundant energy. He was extremely demanding but he was also fair, extending opportunity to anyone in whom he saw promise.

From an early age, Peter loved the sea and boats so it is not surprising that he left Moscow and went north to the Gulf of Finland. It was there, in 1703, that he stood in the marsh of the Neva River, gallantly set down a large stone, and declared that here would be the city of Sankt Piterburkh, in honor of his patron saint and with the Dutch spelling he had learned on his trip to Europe.

That same summer, 20,000 workers built the Peter and Paul Fortress (imagine Fort Sumter with a cathedral in the middle of it) and by the end of the following year they had completed the first shipyard. Peter’s dream of a port that would open traffic to Europe looked possible. Ten years later, in 1712, it became a reality when he moved the Russian capital from Moscow to St. Petersburg.

Peter’s curiosity and enormous energy propelled him to master ship building, as well as 13 other professions. He himself built, not only the first house in St. Petersburg, but many beautiful boats, and he regularly took part in the major construction projects of his new city. He envisioned St. Petersburg as a cultural haven as well as a great port, and to achieve this he sent hundreds of Russians to Europe to study the science, architecture, customs, and languages. He dressed his feudal countrymen in European clothes and taught them western manners.

The Winter Canal

Known by his subjects simply as Peter, he would carry scissors and stop men in the street to trim their long coats at the waist, to shear off their traditional beards, and to insist that they wear the buckled shoes then fashionable in Europe. Ladies in unthought-of of low-cut dresses had to attend formal balls which he organized once a week.

On his first trip to Europe, Peter recruited Italian architect Dominico Trizzini to design the city plan and palaces of St. Petersburg. Trizzini was one of many Europeans who would animate the blueprint of Peter’s dream into a city like no other in the world — a masterpiece of architecture, colorful buildings, and wrought-iron splendor, not unlike Charleston.

Also like Charleston, early St. Petersburg was repeatedly struck by floods and fire. So many wooden structures burned that the houses and embankments were eventually all built in stone. The floods, produced by a combination of ice melts and high winds, surged the Neva River as high as 13 feet, devastating the city. Although Peter once considered building canals to relieve the flooding, it was only later under Empress Catherine II that the city would be laced not only with canals, but with their 300 vehicle and foot bridges, each unique in its design, handrails, and statues.

After ruling for 29 frantic years, Peter died at 52—according to one version—as a result of diving into cold water to save a group of sailors. He was buried in a white marble coffin in the Peter and Paul Fortress he helped build. He had actualized his dream of creating a European city that would connect his country to the west, yet little did he know that in 200 years that connection would start to break; that Vladimir Lenin, with a dream of his own, would seize power in 1917 and that St. Petersburg, as Leningrad, would become a symbol of the Soviet Union.

Today, after the tearing down of the Berlin Wall, a renewed and renovated St. Petersburg opens its doors to the world. The city is alive and spirited again, perhaps the way Peter imagined it would be as he stood in the marsh that day with a stone in his hands and a dream in his heart.

When you visit St. Petersburg, by all means catch a boat onto the Neva River and witness this spectacle—this city of dreams—from the water. You will think of Russia in a new way, and you will never forget it. •

Read part 2 of this article

In 1917 when armed Bolsheviks entered the czar’s Winter Palace in St. Petersburg to seize control of Russia, they were not thinking about the world’s largest collection of art inside. After all, it was Imperial art assembled over 150 years and had never been seen by the public. How could they possibly know that 10 million visitors a year would someday tread the same grand staircase that they climbed so anxiously that October night?

Although construction of the palace began in 1754 under Empress Elizabeth, daughter of Peter the Great, it was her successor, Catherine II, who made it look like an art gallery. Legend has it that young Catherine was walking through the palace one day when she stopped in front of a painting of “The Descent of Christ From The Cross” which had been a gift to Elizabeth. After admiring it for some time, Catherine ordered the paintings in all the Imperial residences to be brought to the Winter Palace. It was 11 years before the first museum in the United States was established in Charleston.

The Hermitage Museum

To bolster the collection, Catherine asked her ministers and foreign agents to buy all the best paintings abroad and send them to her. She subsequently purchased huge collections in Europe, gradually assembling thousands of paintings, marble statues, cameos, coins, and armor.

Most visitors walking through the Hermitage today are too overwhelmed by the art to realize that each of the 1,050 rooms is unique in its architectural moldings, window casings, ceiling design, floor paneling, and chandeliers. The building itself has 1,786 windows and 117 staircases, and stretches for nearly a kilometer along the Neva River. Seen from the outside, with river water reflected in its massive windows, the blue and white facade of this Russian-Baroque masterpiece seems to float above the ground.

This visual effect was the genius of Italian architect Bartolommeo Rastrelli who served as court architect during Elizabeth’s 20-year reign. The Hermitage — then the Winter Palace — was the fifth and final palace he designed. Rastrelli went to Russia as a boy when his father was recruited by Peter the Great. He knew only Russia for most of his life and he studied Russian orthodox churches, famous for their onion-shaped domes, to master his art. Soon after Elizabeth died in 1761, he fell out of favor because the new empress, Catherine II, preferred classical architecture. It is said that Rastrelli then traveled to Europe but returned to Russia penniless and died there.

Wrought iron work

The word “hermitage” is French and means “a secluded place.” Peter the Great had admired these formal garden retreats when he visited Europe and wanted them as a standard element in the homes of Russian noblemen. But it was Catherine II who built a pavilion in the Winter Palace known as “the small hermitage” where she could entertain private guests (who spoke French and wore French fashions) at lavish parties where servants were not allowed and where she could relax and forget her rank. Catherine later built a theater and a large pavilion (“the large hermitage”) and the name apparently stuck when the Soviets turned the Winter Palace into a national museum.

Perhaps without knowing it, Catherine II brought alive Peter the Great’s dream as she assembled her art collection and extended the palace. For in doing both, she drew emissaries, aristocrats, poets, and artists to a city that would become the leading cultural center outside Europe, and which would later attract people from as far away as South Carolina, such as Henry Middleton who in 1891 became Russian Envoy Extraordinary and Minister Plenipotentiary and spent 10 years in Russia. That was also just the beginning. St. Petersburg would eventually be the home of Pushkin, Dostoyevsky, Tchaikovsky, and Shostakovich and would boast 250 museums, 80 art galleries, and 50 theatres.

The Hermitage itself includes masterpieces by Rembrandt, Raphael, Leonardo da Vinci, Picasso, Matisse, Rubens, Titian, and El Greco. It is especially recognized for its Italian Renaissance and French Impressionist works, its Greek and Roman antiquities, and its Siberian and central Asian pieces which comprise one of the world’s largest collections of gold, jewels, and armor. To stop and actually look at every piece of art in the Hermitage, however, your vacation has to last for one year and you need to spend eight hours a day in the museum.

As you climb the spectacular white-marble staircases and step into the grand halls that were designed for thousands of guests to waltz at a time, it is hard to imagine this architectural wonder as a hospital during World War II, complete with operating rooms, a laboratory, x-ray facilities, and a dining hall. It was then, during the infamous 900-day German siege, that 650,000 citizens starved to death and 16,000 more died from bombing and shelling. Altogether, 40 million people died in Russia during the war as thousands of art works lay quietly in store in the Ural Mountains where they had been taken for safekeeping.

Survivors say that St. Petersburg was even more quiet. The streets were empty, there was no electricity or running water, and it just happened to be the coldest winter in St. Petersburg’s history. Due to the severe weather, the sea air, and no heating, all the rooms in the Hermitage were severely damaged by humidity and frost. The once gorgeous palace had been reduced to a war-torn relic of shattered glass, cracked walls, and buckling floors.

Today, however, tourists shuffle from one splendid room to the next, pausing to peer out the tall windows and gaze at the city’s cathedrals, parks, bridges, and squares onto a shimmering Neva River that sweeps downstream, reflecting today’s history of the “holy city” of Peter. •

Read part 1 of this article